В ситуации кризиса западных либеральных ценностей в фокусе внимания исследователей вновь и вновь оказывается интеллектуальная культура «переходной эпохи» от Средневековья к Новому времени (XVII–XVIII вв.). Этот «транзит», сущностной характеристикой которого был процесс обмирщения культуры и утверждение рационалистического взгляда на мир, имел свою специфику и темпоральность в разных странах и регионах.
Опыт реализации двух компаративных исследовательских проектов – «“Культура духа” vs “культура разума”: интеллектуалы и власть в Британии и России в эпоху перемен (XVII–XVIII вв.)» (2019–2021) и «Кризис ценностей и стратегии преодоления: идея “общего блага” в интеллектуальном дискурсе Британии и России (1650–1750)» (2022–2026), поддержанных Российским научным фондом, позволяет сделать некоторые важные выводы методологического характера.
Версии современной компаративной истории различаются как по уровням, так и по критериям сопоставления. Важную их часть составляют работы, ставящие в центр внимания взаимосвязи, взаимообмены и взаимовлияния между сравниваемыми объектами и их культурно-историческими контекстами. Создаются новые модели изучения культурного обмена между объектами сравнения на основе теории культурного переноса / трансфера (histoire des transferts) и «перекрестной», или «переплетенной» истории (histoire croisée). В таких рамках могут быть поставлены задачи выявить: 1) «импортеров» зарубежных идей, действовавших как «культурные посредники» (будь то политики, дипломаты, путешественники, ученые, писатели, художники, а также институты или сети неформальных сообществ); 2) трансферы «культурных продуктов» – книг, газет, произведений искусства и т. п.; 3) перенос литературных, философских, политических или эстетических моделей в процессе «культурной легитимации»; 4) «процедуры переноса» – имитация, перевод или адаптация; 5) воздействие культурных трансферов на конструирование национальной идентичности; и т. д.
Проблематика первого проекта (2019–2021) определялась его ориентацией на выявление общего и особенного в практиках и механизмах влияния интеллектуалов на власть и общество в Британии и России в ситуации распада универсальной картины мира и формирования новых представлений о человеке, обществе и государстве в XVII–XVIII вв. Речь идет об эпохе системного кризиса, понимаемого как переход от «культуры духа» к «культуре разума». Таким образом, была поставлена задача изучения процессов изменения традиционных и рождения новых дискурсивных практик, то есть форм концептуализации и способов интерпретации реальности, принятых в данных сообществах, их конкурентного функционирования в соответствующих социокультурных пространствах (с наличием специфического культурного кода и спектром культурных моделей, признаваемых легитимными).
Поскольку в символико-смысловой, идеально-ценностной и морально-нравственной сферах контроль осуществляется не столько через властные ресурсы, сколько через продуцирование и легитимацию идей, значений, смыслов и знаний, в качестве главной исследовательской стратегии было избрано изучение трансформационных процессов XVII и XVIII вв. в Британии и России сквозь призму представительной совокупности текстов интеллектуалов, выступавших, с одной стороны, как мыслители – носители интеллектуальных традиций, а с другой – как деятели, проводники новых мировоззренческих установок, интерпретационных и поведенческих моделей.
Предложенный историко-компаративный подход выявляет в качестве «золотого сечения» культурного кода ценностную шкалу, которая в сверхнапряженном интеллектуальном дискурсе претерпевает кардинальные изменения. Исследовательское поле сложного процесса «перехода» от средневекового «человека Бога» к «человеку мира» задается двойным параллелизмом: темпоральным (постепенный «переход» от «культуры духа» к «культуре разума» в каждом отдельном национальном варианте) и синхронным (направленным на выявление специфических особенностей решения универсальных задач человеческого бытия в «эпоху перемен»). Несомненно, ни в Британии, ни в России постулируемый «переход» не означал установления абсолютного доминирования «нового» над «старым» и, тем более, полного замещения «старой» культуры новой. Напротив, «новое» и «старое» веками уживаются в общекультурном коммуникативном пространстве, и речь идет лишь о тенденции постепенных изменений в «балансе сил» между ними.
Развитие Британии и России на всем протяжении XVII–XVIII вв. было отмечено значимыми элементами социально-политического и культурно-интеллектуального контекстов – тремя сходными тенденциями, включающими территориальное расширение, демографический рост и формирование на этой основе имперских властных структур. Однако не подлежит сомнению базовая специфика этих контекстов, представляющих собой две разные культуры, сравнительный анализ которых перегружен историографическими мифами. Последовательное выявление общего и особенного в практиках и инструментах влияния интеллектуалов на власть и общество в Британии и России в ситуации нарастающего социокультурного кризиса потребовало особого внимания к механизмам утверждения, взаимодействия и конкуренции различных идейных позиций и политических программ, стратегиям и тактикам интеллектуалов разного социального и образовательного статуса – от самоучек до монархов – в борьбе за утверждение авторитета их идей в обществе и за влияние на принятие властных решений.
Модернизационная стратегия обоих государств определялась развитием и реализацией двух идейных комплексов. Первый был связан с идеей «конституционного порядка» на Британских островах (Билль о правах 1689 г. и другие акты «неписанной» английской конституции) и идеи камерализма в России («Генеральный регламент» Петра I). Идея регулярного государства – целостная концепция государственного строительства, сложившаяся в последние годы правления Петра на основе усвоения постулатов раннего европейского камерализма, стала играть роль государственной идеи, заменившей для российской правящей элиты традиционную идею созидания священного царства. Базовым концептом интеллектуального дискурса Британии и России 1650–1750 гг. стала идея государства как общего блага. В Британии она реализовалась в концепции суверенного государства, основанного на принципе делегирования власти одному или нескольким избранным. Дискурс нового политического порядка в Англии XVII в. был представлен кругом авторов, вовлеченных в обсуждение идеи Божественной природы королевской власти. Русский «Левиафан» также рождался в острейшей борьбе «священства» и «царства» во второй половине XVII в. Светский правитель, превращаясь в единственный источник всей регулирующей власти, по умолчанию должен был обеспечить религиозное руководство паствой и контроль над ней. В эпоху Просвещения «новый политический порядок» и естественнонаучная картина мира привели к пересмотру канона христианской морали. В напряженном интеллектуальном поиске как в Британии, так и в России формировалась система новых ценностей. Ключевые идеи этого дискурса – общее благо, любовь и служение отечеству. Идеалом эпохи Просвещения станет «сын отечества» или «патриот».
Работа по перепрочтению текстов интеллектуалов, сочинений представителей высшего духовенства, выдающихся ученых и философов изучаемой эпохи опиралась на семантический анализ основных понятий, в которых представители двух культур концептуализировали перемены в окружающей действительности, отношениях между властью и социумом, межличностных связях, культурных представлениях, нравственных нормах, идеалах и ценностях. Поиск новой идентичности, нравственных ориентиров и ценностей определил заметное возрастание роли слова. Сопоставление процессов формирования нового когнитивного поля было проведено на основе выделения семантических пар понятий, циркулировавших в английском и русском обществах XVII–XVIII вв. в рамках второго проекта (2022–2026). Выявление этих пар засвидетельствовало общность в интеллектуальном дискурсе двух культур, хотя, разумеется, не везде такую семантическую корреляцию удалось установить со всей определенностью. В эвристическом плане показательным примером служит также неизбежно сопровождаемый смысловыми сдвигами «перевод» ключевых понятий и идейных новаций европейского (западного) общественно-политического дискурса на русский язык в текстах разного жанра: нормативных документах, философских трактатах, политических памфлетах, экономических проектах, исторических нарративах, научных отчетах, учебных книгах, официальной и частной переписке, нравоучительной литературе (включая «советы», «руководства», но прежде всего проповеди), а также художественной литературе.
Раннее Новое время обычно описывают как период глубоких трансформаций, изменивших образ жизни и формы коммуникации людей. Не все эти перемены в равной мере привлекали внимание современников, но среди тех, что вызывали наиболее сильную реакцию, безусловно, можно назвать развитие новых форм социального взаимодействия и культурных практик. Вопросы поведения людей и его нравственных оснований порождали публичные дискуссии, сами по себе свидетельствующие о произошедших трансформациях. На рубеже XVII–XVIII вв. как реакция на резкое падение нравов в Англии cложилось самостоятельное направление моральной философии. В интеллектуальном дискурсе получило широкое распространение представление о возможности «исправления нравов». Моралисты противостояли концепции «эгоистического человека» и формировали образ «добродетельного человека», стремясь дать новое объяснение феномена морали на светских основаниях. Их представления о добре и зле, о правильном и неправильном выстраивались на основании рациональных умозаключений. Изучение дискурсивных практик дидактической литературы позволило выделить такие дуальные аксиологические оппозиции, как «смирение – гордыня», «добро – зло», «благо – вред», «мир – бунт», «милосердие – злонравие», «благоразумие – безрассудство», «труд – лень» и др. В России полем обсуждения этих идей в XVII столетии был прежде всего проповеднический дискурс, сосредоточенный на познании Божественных законов человеческой природы и тесно связанный с практикой церковного красноречия, разработанной в католической и протестантской конфессиях.
Актуализация проповеди в XVII в. как в Британии, так и в России определялась усилением внутренней конфликтности (имущественное расслоение, религиозные споры и т. д.). Проповедь не только брала на себя функции поучения и увещевания, но в обличительном и патетическом дискурсе насаждала модель поведения, способствующую стабильности социума. Развитие проповеди, связующей профанный и сакральный миры, свидетельствует о новом представлении деятельного участия человека в социальной жизни. Проповедь должна была способствовать солидаризации разных слоев общества, поиску моментов единения не только в вере, но и в социальных и личных проблемах. Расшифровка (деконструкция) системного «порядка» (культурного кода) шла через слово, через когнитивно-риторические практики интеллектуалов. Его ядром является ценностная шкала, находящая свое выражение как в традиционном сакрально-символическом, так и в новом – рационально-практическом смысловом поле. В новом прочтении «переходной эпохи» анализ формирования нового морально-этического канона становится «золотым сечением» понимания происходивших перемен.
Таким образом, лингвистический, а точнее дискурсивный, поворот конца ХХ в. с его вниманием не к структурам, а к практикам и дискурсам, переплетающимся в динамичную систему, дал новый импульс компаративному исследованию, благодаря котором в результате реконструкции лексикона идей «общего блага» в двух культурах переходной эпохи были выявлены когнитивно-семантические соответствия их ценностных «картин мира», показано соотношение российских понятий «общее благо», «общая польза» и др. с нагруженными семантическим «дрейфом» английскими концептами common good, public good, commonwealth. Анализ дискурса о «политическом теле» в Британии и России показывает, что во второй половине XVII в. еще не существовало принципиального различия между государственным и общественным благом. Этот разрыв наметится в Британии с победой вигского нарратива, в России – с победой прагматики государственного управления на основах камерализма. На рубеже XVII–XVIII вв. понятийно-семантическая сеть нравственных постулатов и ценностных ориентиров концептосферы «общего блага» как в России, так и в Британии определялась распадом картины мира на «небесное» и «земное», а в перспективе – на частное и публичное, в частности представленное изменением места и роли семьи в новой культурной парадигме. Интеллектуальная культура эпохи Просвещения базировалась на рационалистическом сознании и представлении о человеке как вполне земном существе. Идея «счастья», сколь бы абстрактной она ни была, определяла жизненные стратегии «нового человека». «Собственнический индивидуализм» придавал первостепенное значение удовлетворению частных интересов, а не благоденствию общества. Нарастающий конфликт интерпретаций понятия «общее благо» в ситуации формирования нового морально-этического канона был «снят» к середине XVIII в. утверждением усеченной его версии в утилитарном, прикладном смысле «общей пользы». «Культура разума» и канон индивидуалистической морали в Британии привели к оформлению либерализма как идейно-политической доктрины и позволили достичь выдающегося экономического роста в XIX в. Анализ дискурсивных практик в России XVII–XVIII вв. обнаружил преобладание «культуры духа» и устной традиции воздействия интеллектуалов на социум прежде всего через церковную гомилетику.
Результаты проведенного сопоставительного анализа практик интеллектуалов Британии и России в «эпоху перемен» продемонстрировали – при всей специфике национального развития – наличие типологического сходства двух культур в процессах становления «нового политического порядка», в тенденциях имперского развития и его тесной связи с накоплением естественнонаучного знания, а также в изменении стратегий влияния интеллектуалов на власть и общество. Хотя исследование, проведенное в рамках работы над двумя проектами, было ограничено хронотопами Британии и России в «эпоху перемен», оно позволило отработать техники «переводимости» с языка одной культуры на язык другой, которые могут пригодиться не только при сопоставлении различных вариантов внутри европейской культурной модели, но и за ее пределами.
